проект | художники | статьи
< landart plus

 

Источник:
АртХроника № 5/2004

Nature-art: искусство в пейзаже

Марина Хрусталёва

 

Урожаи «Арт-Клязьмы» позволяют говорить о расцвете отечественного лэнд-арта на ниве современного искусства. Однако при внимательном рассмотрении выясняется, что расцвет этот начался довольно давно, но лэнд-арта как такового в нашем отечестве до сих пор практически нет.

Уважаемые посетители. Поддержка старой версии сайта прекращена. Вы можете перейти на главную страницу проекта overgrass.

Издержки терминологии

Единодушное стремление художников, кураторов, благотворителей и землевладельцев вывести искусство из стен галерей на свежий воздух воплощается в самых разных объектах и действах, называемых, по желанию, то лэнд-арт, то open air, то public art, а то и «ландшафтный инвайронмент» (так назывался один из переславских фестивалей). Очевидное непостоянство терминов вызвано как нехваткой источников по западной практике и отсутствием собственной теории, так и «жанровой беспринципностью» самих художников и смешением разных жанров в рамках отдельных событий.

Между тем даже не слишком богатый английский язык насчитывает почти десяток терминов для обозначения различных «уличных» арт-явлений. Наиболее общий из них, open air, лишь указывает на открытое место, где может происходить любой процесс, как самодостаточный (от перформанса до рейва), так и нацеленный на получение «вещественного» результата (от традиционных пленэров до работ по созданию лэнд-арт объекта). Еще один общий термин, environmental art, подразумевает работу со средой и экологический оттенок проекта. Public art – тоже, по сути, не жанр, а, скорее, социальная ориентация: это могут быть и объекты, и действия, размещенные (или происходящие) в местах общественного скопления.

Для «природных» явлений существуют достаточно точные определения. Так, earth art предполагает использование земли не только в качестве поверхности, но и в качестве материала: с середины 1960-х годов на просторах дикого Запада начала появляться «живопись на земле» – современный аналог неолитических геоглифов в перуанской пустыне Наска. Устав от ограничений холста и давления галеристов, художники создавали гигантские (до 500 м!) символы, сохранившиеся до наших дней: это «Двойной негатив» Майкла Хейзера в пустыне Невада или «Спираль Джетти» Роберта Смитсона на берегу Грейт Солт Лейк. Crop art – «художественная утилизация» урожая, игра с меняющимся обликом растительности. Собственно land art допускает работу и с другими естественными материалами: камнями, листвой, водой. Сомасштабные и со-природные ландшафту объекты нередко обращаются к образам археологии и садово-паркового искусства – это разговор с историей и природой на их языке. Примером может служить ансамбль «сакральных» объектов Джеймса Пирса на берегу реки Кеннебек в штате Мэн, занимающий почти 7 гектаров. Время жизни этих произведений исчисляется не временем суток, но временем года: они вживаются в природу, вместе с нею старея и обновляясь.

Способы использования инородных материалов также подразделяются на несколько типов. Site-specific art – это превращение существующих элементов среды в произведения искусства с помощью неких дополнительных средств: самый яркий пример – укутанные деревья Кристо и Жан-Клод. Установка самостоятельных, не связанных со средой объектов получила название installation art – его родоначальником считается знаменитый ландшафтный дизайнер Роберт Ирвин. Впрочем, у нас стало принято называть инсталляцией любую нетрадиционную скульптуру, в том числе и вполне интерьерную. Инсталляцией, только меньшего размера, являются и артефакты – опыты с зеркалами Франциско Инфанте были предвосхищены тем же Смитсоном в 1960-е годы. Антитеза такому подходу, превращающему природу в задник для фотосессии – «найденные объекты» Голдсуорси, Лонга и Лутц: композиции из льда и глины, камней и цветов, ветвей и травы.

К «объектным» жанрам примыкает и «событийный» – happening, доведенный до совершенства группой Fluxus. Это случаи, происшествия, которые случаются благодаря волшебному совпадению обстоятельств: настроения автора, состояния рабочей площадки, условий погоды. Им не требуется ни сценарий, ни зрители, ни результат. Возникающий в ходе них арт-объект – следствие соавторства человека и природы – может быть мимолетен и неуловим, и даже не до конца объясним словами. Таковы удивительные события, происходящие на крыше-Поднебесной Леонида Тишкова.

Пикник на обочине

В своем стремлении покинуть замкнутое пространство искусство-вне-стен с трудом расстается с городом, ища промежуточных состояний. Технологический скачок и экономический кризис превратили тысячи километров промзон нашей родины в «зоны посещения» – наполненные необъяснимыми артефактами обочины человеческих поселений. Художники-сталкеры выполняют роль нелегальных разведчиков, находящих новые смыслы для «мертвой природы».

Тему «техногенеза» много лет разрабатывает московско-нижегородская группа «Дирижабль». Многосерийный проект «Пойма времени» движется по берегам Оки: от подмосковного Дракино (1997) до самого Нижнего (1998 – 2000), с командировками в Дуйсбург и Лондон. Фирменное сочетание «утильсырья» и современных медийных технологий нашло свое применение и в кронштадских workshop'ах Cross Encounters (2003) и Interconnections (2004) – совместном проекте «Дирижабля» с английской группой Luna Nera. В рамках русско-британской дружбы в Петербурге трижды проходил фестиваль Emplacements: в 2000 году он стал первым «гражданским» вторжением на территорию Новой Голландии, в 2002-м освоил фабрику «Красное Знамя», а в 2003-м – сразу три площадки: фабрику Зигеля, Музей городской скульптуры и археологический музей Ниеншанц. В 2001 году фестиваль «Экология искусства в индустриальном ландшафте» состоялся в Нижнем Тагиле, создав импульс для нескольких ярких проектов.

Промзона стала объектом художественного вмешательства и на Соловках, признанных памятником всемирного культурного и природного наследия ЮНЕСКО. Отвернувшись от северных красот и архитектурных шедевров, активисты из «Арт-Ангара» занялись «позитивизацией пространства»: превращением груд мусора в металлический зоопарк (2002), обживанием остатков нехитрого соловецкого производства (2003), росписью брошенных кораблей меловой водой (2004). Этот факт объясняется только принципом «подобное к подобному»: чувствуя себя не вполне уютно на лоне первозданной природы, художники с облегчением находят общий язык с творением человеческих рук.

Все в парк

Парк – посольство природы на территории города. Как в любом посольстве, в парке природа дипломатична – не пугает буйством и дикостью, выглядит благообразно, соответствуя нашим лучшим о ней представлениям. Искусство в парке – не выход в природу: это возврат в историю, в упорядоченное пространство, в этикет европейской цивилизации. Именно этим был обоснован выбор площадки для выставки Exercises Esthetique (1991) – Виктор Мизиано тогда грезил о самоценности прекрасного, освобожденного от социальной нагрузки. Кураторский отбор и московский космополитизм отразились на биоморфности и эфемерности парковых работ в Кусково. В Петербурге park-art ближе традициям барочной скульптуры: фестиваль «Кукарт» в Царском Селе (1993), «Передвижной бестиарий» Флоренских в Летнем саду (1998), «Парк скульптуры и отдыха» у Фонтанного дома (2002) дали прекрасные образцы «истуканов» в петровском духе.

Искусственную природу выбирают для своих пленэров и глянцевые журналы. «Мезонин», чьи «Недели садов» два лета подряд гостевали на «Даче» в Жуковке, в этом году переехал в курдонер городской усадьбы Остермана на Делегатской. «Штаб-квартира» открывает вторую весну подряд капустником в «Огороде»: старый ботанический сад МГУ – один из самых камерных и эстетских уголков столицы. В расчете на качественный информационный продукт редакции делают ставку на профессионалов средового подхода и не проигрывают: ланшафтники и архитекторы выдают лаконичный, яркий и абсолютно «уместный» дизайн.

Поездки за город

Мы добрались до дикой природы. В поисках безыскусности деятели искусства то и дело выезжали в ближнее Подмосковье, обзаводились жильем в дальних углах соседних с Москвой регионов, отправлялись на край земли – на Байкал, и возвращались в пенаты вроде Ясной Поляны. За полтора десятилетия новой жизни накопился немалый архив nature-art: в виде фото, видео, книг художника, альманахов и каталогов. В общей сложности можно выявить порядка 20 завершенных и длящихся кураторских программ, около 50 отдельных событий и сотни авторских проектов. Их штудирование позволяет понять природу явления и судить о его перспективах.

Круг сюжетов загородного искусства не безграничен – их не больше, чем карт в колоде или символов в алфавите рун. Попадая на море, все дети принимаются строить песочные замки, а в бабушкином саду закапывают секретики под стеклом. Выезжая за город, художники волей-неволей воплощают извечную иконографию: выкладывают из камней лабиринты, плетут веревочные паутины, обихаживают старые лодки, расставляют окна, кулисы, арки, ограничивающие пейзаж. Самостоятельное художественное высказывание тем сложнее, что сама природа – многообразна, но и предельно примитивна в своей бесконечной воспроизводимости. Предусмотрев все возможные комбинации, доведя их до совершенства, она, как пристрастный куратор, задает художнику жесткие рамки, обещая свободу.

Как все живое, искусство в природе не вечно. Дождь и ветер, жара и мороз воздействуют на арт-объекты так же, как на деревья, холмы и пашни. Долгожители и великаны отечественного лэнд-арта – башни Полисского – выживают один-два года. Самый долгоиграющий из известных проектов, «Вавилонская яма», рассчитан на 25 лет – таким сроком измеряют свой век «копатели». Большинство же объектов живут для прессы: бумага и пленка сохранят о них память лучше, чем земная поверхность. Не случайно российский лэнд-арт сезонен: его время – с апреля по сентябрь, а полгода он дремлет, копит силы и средства. Редкие герои решаются нарушить зимнюю спячку, а жаль: живопись на снегу – семечками ли, золой ли – может стать нашим национальным брендом.

Несмотря на то, что общение с природой – процесс очень личностный, лэнд-арт все же кураторское искусство, даже если гостеприимным куратором выступает один из авторов, первым «освоивший» место и зазвавший друзей. Суета оргвопросов по плечу только «крепким хозяйственникам», – и на помощь нередко приходят музеи. Именно они, и даже целые музейные сети очень часто предоставляют площадки, собирают художников, разрабатывают программу событий. Так, одним из самых интересных проектов open air обещает стать «Музейная долина» в Саратове.

Искусство в масштабах природы тяготеет к недвижимости – это занятие, требующее времени и средств. Время нужно не только на созидание: дни, недели и даже годы уходят на то, чтобы вжиться в среду, прочувствовать место, вырастить внутри себя органичный ландшафту образ. Даровые материалы оборачиваются расходами на работу: инструментом американского earth art стал бульдозер, нам по старинке хватает крестьянских рук. Не случайно это один из немногочисленных коллективных жанров – редкий проект реализуется в одиночку. «Коллективизм» выливается в социальную значимость, вожделенную спонсорами всех мастей: Форд и Сорос, Потанин и Прохоров, галеристы и местные меценаты вложили свой рубль в благоустройство российской земли.

Стратегии землеустройства

Оставим заботы о насыщении городской среды муниципальным властям, олигархам и директорам музеев. Нам ближе стремление частного человека украсить вселенную своей жизни, вырастить дерево в своем саду. Русские помещики всегда были охочи до статуй-обманок, фигур из стриженой зелени, фонтанов-шутих, иллюзорных картин и потемкинских деревень. Сегодняшние латифундисты, привечающие современных художников, наследуют вековой европейской традиции, на русской земле получившей особую завиральную прелесть.

Художники, тоже охочие до компании, свежего воздуха, новых эмоций и денег, вполне готовы к творческому симбиозу. Возможно ли направить две этих охоты в единое русло, не потопив их в водке, но выведя на фарватер достаточной продолжительности и глубины? Как изменить не только лишь время, проведенное вместе, но и пространство? Как породить арт-среду, живущую своей жизнью – не сезон и не два, а долгие годы?

Западный опыт предлагает на выбор целый спектр стратегий. Один из самых первых парков скульптур ХХ века – музей Луизиана под Копенгагеном: старый усадебный дом, дополненный стеклянными галереями, хранит в себе одно из лучших собраний современного искусства в Европе, а в его саду скрываются работы таких признанных мэтров как Ричард Серра и Пер Киркби. Немецкий бизнесмен и собиратель Карл-Генрих Мюллер построил под Дюссельдорфом музей «Инзель Хомбройх»: павильоны для его коллекции теряются в дивном саду, соседствуя со скульптурой постоянно живущих здесь избранных мастеров. Австрийский куратор и музейный консультант Дитер Богнер приглашает в свой замок Бухберг-ам-Камп любимых художников, предлагая им бесконечные комнаты и безграничный парк для создания постоянных инсталляций. Год за годом старинное здание и угодья превращаются в один из самых оригинальных музеев мира.

Великобритания особенно богата необычными парками. Не имеет аналогов сад поэта Гамильтона Финли под Эдинбургом: собранные здесь объекты буквально иллюстрируют его философские строки. В имении сэра Фредерика Джибберда сложилась коллекция «найденных» природных объектов – этих авторов он поддерживал в 1960 – 1970-е годы. В Букингемшире лорд Каррингтон собрал подобную экспозицию из работ последующих десятилетий – хитами его коллекции стали каменные шишки, фрукты и желуди Питера Рэндалл-Педжа.

Нашим сэрам и лордам, сударям и господам есть на кого равняться. Будем надеяться, что это всего лишь вопрос десятилетий.

 

  landart+мнимые числа 2004-2006